Перед выходом ты снимаешь серьги, хотя одну уже успела застегнуть. Рядом с этим свитером даже золото выглядит слишком старательным. Невесомый серо-сиреневый мохер оставляет вокруг плеч тонкую дымку. Поверх неё бирюзовый, сливовый и серый ложатся густыми матовыми мазками, словно свитер писали прямо на тебе.

Когда ты поправляешь волосы, широкий рукав поднимается лёгким облаком и медленно опускается. Другой остаётся узким; плотный цвет доходит почти до запястья и делает линию руки особенно изящной. Один жест — и разница становится очевидна. Повторять его перед зеркалом совершенно необязательно. Но приятно.

На улице прохладно ровно настолько, чтобы мохер был оправдан, но не настолько, чтобы вечер получил право вмешиваться в твои планы. Тонкая нить сохраняет тепло и почти не ощущается. Сквозь воздушную вязку проходит свет, цветные участки становятся глубже, а серо-сиреневая дымка приобретает лёгкую голубизну.

В этом свитере нет ничего лишнего, хотя одинаковым не получилось почти ничего. Плотная вязка удерживает цвет, невесомая — оставляет воздух. Даже украшения здесь были бы лишним уточнением к тому, что и так сказано достаточно хорошо.

В следующий раз ты надеваешь свитер задом наперёд. Цветная линия перемещается, широкий и узкий рукава меняются местами, а рисунок выглядит иначе. Ещё однажды оставляешь снаружи изнанку: гладкий мохер становится слегка рельефнее. Хорошую живопись хочется рассматривать не только с почтительного расстояния.

Когда ты возвращаешься, серьги лежат у зеркала именно там, где ты их оставила. Ты убираешь их в шкатулку и ещё раз смотришь на свитер.

Сегодня золото действительно было бы лишним.